— Все-таки дело не в том, что он пьет, — сказала вдруг Ивонна. — Главное, какова причина?

— Быть может, теперь, когда ты вернулась, он бросит.

— Судя по твоему тону, ты не слишком на это надеешься.

— Ивонна, послушай. Ясно, что нам надо поговорить, выяснить тысячу вещей, но мы не успеем сказать друг другу почти ничего. Не знаю даже, с чего начать. Я блуждаю ощупью, как во мраке. Каких-нибудь пять минут назад я не был даже уверен, что вы развелись. Я просто не знаю... — он пощелкал языком, торопя лошадь, но сразу осадил ее снова. — Ну Джефф, — продолжал он, — для меня загадка, я понятия не имею, какую жизнь он здесь вел и много ли пил. Ведь сплошь рядом нельзя даже понять, пьян он или трезв.

— Ты не мог бы это сказать на месте его жены.

— Постой... Я смотрел на Джеффа, как на любого из моих собратьев по перу, когда у них трещит голова с похмелья. Но потом, в Мехико, я все время твердил себе: «Что толку?» Просто наставить его протрезветь на день-два бессмысленно. Господи, да если б наша цивилизация хоть на два дня могла протрезветь, она скончалась бы на третий от угрызений совести...

— Ты меня весьма обнадежил, — сказала Ивонна. — Большое спасибо.

— И кроме того, когда у человека такая крепкая голова, начинаешь задаваться вопросом, а почему бы ему, собственно, не пить? — Хью наклонился и потрепал лошадь по шее.

— Нет, серьезно, разве вы не могли бы уехать вдвоем? Уезжайте из Мексики. Вас тут больше ничто не удерживает, ведь так? Все равно должностью консула Джефф тяготился. — Мгновение Хью разглядывал одного из жеребят, который темным силуэтом вырисовывался над откосом, на фоне неба. — Деньги у вас есть.