Я его не поняла, но Шерри, стиснув другое мое плечо, спокойно спросила, уж не следует ли отсюда, коли это такой занудно технический случай, что к обрамляющей истории можно придумать счастливый конец.

«Автор „Тысячи и одной ночи“ ничего не придумывает, — напомнил ей джинн, — он только пересказывает, как, кончив рассказ о Маруфе-башмачнике, Шахразада поднялась с царской постели, поцеловала перед Шахрияром землю и, набравшись храбрости, просила о милости в обмен на тысячу и одну ночь развлечений. „Проси, Шахразада“, — ответил в истории царь, и тогда ты послала Дуньязаду за детьми и молила сохранить тебе жизнь ради них, чтобы не пришлось им расти без матери».

Мое сердце так и подпрыгнуло в груди; Шерри сидела молча. «Подчеркиваю, что просишь ты не во имя историй, — заметил джинн, — и не во имя своей любви к Шахрияру и его к тебе. Изящный ход: ему предоставлена свобода даровать тебе, если он так решит, исполнение желания на совершенно иных основаниях. Меня восхищает также тот такт, с которым ты просишь только о своей жизни; это дает ему моральную инициативу в том, чтобы раскаяться в своей политике и жениться на тебе. Сомневаюсь, что сам подумал бы об этом».

«Хм-м», — сказала Шерри.

— «И к тому же тут имеется замечательная формальная симметрия...»

— «Забудь ты свою симметрию! — вскричала я. — Работает это или нет?» По выражению его лица я поняла, что срабатывает, а по лицу Шерри — что план этот для нее не новость.