Шеба уже пять месяцев работала в Сент-Джордже. Коллеги решили, что она наконец пообтерлась: приличнее одевалась, научилась кое-как справляться с детьми. А сама Шеба с каждым днем становилась все несчастнее. Сама она вовсе не считала, что из нее вышел неплохой учитель. Напротив, она чувствовала, что поддалась «самоуспокоенности» коллег. Да, на уроках у нее стало тише — но лишь потому, что она отказалась от попыток чему-нибудь научить детей. Она опустила руки. Закрыла глаза на их наушники и комиксы на столах. А если она теперь даже не стремится передать ученикам знания — то что она здесь делает? Конноли был ее талисманом, единственной отрадой в унынии Сент-Джорджа. Избавившись от Конноли, она начала гадать, какой вообще толк в ее работе.

Однажды вечером, недели через три после того, как Конноли прекратил ее преследовать, Шеба наткнулась на него на школьном дворе — он играл с одноклассниками в футбол. При виде Шебы он застыл как вкопанный, покраснел и резко отвернулся. Шеба быстро пересекла двор, но эта неожиданная встреча ее глубоко тронула. Конноли выглядел ужасно. Измученным. Быть может, думала Шеба, она с ним несправедливо обошлась? Что он такого сделал, в конце концов? Признался в детской влюбленности?

Шеба принялась сочинять возможные компромиссные варианты для «ситуации с Конноли». Если он пообещает держать себя в рамках приличия, она позволит ему приходить в студию раз в неделю. Нет, раз в десять дней. Или когда угодно, но беседовать исключительно об искусстве...

Наконец настал день — мне не удалось точно выяснить дату, где-то в начале марта, — когда Конноли вновь появился у Шебы. Она уже уходила из студии, как вдруг он подскочил к ней, сунул записку в ее затянутую в перчатку руку и без единого слова умчался прочь.