Знаешь, Натан сейчас о’кей, он есть спокойный, у него хорошее время — хороший период, так говорят? Но если у него плохое время — как в тот раз, когда ты впервые увидел его, — если на него налетает tempête, как я это называю, он начинает на меня кричать и потом всегда называет меня антисемитка, польская свинья. Ох, какой у него язык и как он меня обзывает, такие говорит слова и на английском, и на идиш, и по-всякому — я таких никогда не слыхала! Но всегда одно и то же: «Ты — грязная польская свинья, несчастная нафка, курва, ты же убиваешь меня, убиваешь — все вы, грязные польские свиньи, всегда убивали евреев!» Я пытаюсь что-то ему сказать, но он не желает слушать — совсем с ума сходит от злости, и я всегда знаю: бесполезно в такое время говорить ему, что есть хорошие поляки, как, например, мой отец. Папа ведь родился в Люблине, когда еще город принадлежал русским, и там было много-много евреев, которые так много страдали от этих ужасных погромов. Как-то раз мама рассказала мне — потому что папа никогда не стал бы такое рассказывать, — что, когда он был молоденький, они с братом — а брат у него был священник, — рискуя жизнью, спрятали у себя три еврейские семьи и спасли их от погрома, от казаков. Но я знала, скажи я Натану во время его tempête, он только еще больше станет на меня кричать и обзывать меня грязная свинья, польская врунья. Ох, в такие минуты мне надо быть так много терпеливой: я ведь знаю, Натан, тогда есть очень больной, он не в порядке, — и я просто отвернусь и молчу, а сама думаю о другом, жду, когда пройдет и он снова будет со мной такой добрый и такой милый, столько много в нем tendresse и любви.



