Сначала я удивилась, почему помещение внушает чувство безопасности. Потом поняла причину: здесь не было окон.

Кондиционер работал так сильно, что я задрожала от холода.

Я все еще была в белой блузке и в зеленой юбке колоколом, выменянных у Бетси. Сейчас они несколько обтрепались. Возможно и потому, что за три недели, проведенные дома, я их ни разу не стирала.

Пропотевшая хлопчатобумажная ткань пахла кисловато, но не без приятности.

И все эти три недели я ни разу не мыла голову.

И уже семь ночей не спала.

Моя мать сказала мне, что, должно быть, я сама не замечаю, что сплю, столько, мол, не спать — просто невозможно; но если я и спала, то с широко раскрытыми глазами, потому что все семь ночей напролет я следила за зелеными стрелками часов, стоящих у меня на ночном столике, за всеми тремя — секундной, минутной и часовой, — не упустив ни секунды, ни минуты, ни часа.

Голову я не мыла и одежду не стирала, потому что и то и другое казалось мне совершенно бессмысленным.

Дни года представлялись мне ярко сверкающими белыми коробочками, отделенными друг от друга черной тенью ночного сна. А для меня, причем совершенно внезапно, черные тени куда-то исчезли, и только белые дни сверкали передо мной светлой, широкой, бесконечной и совершенно бесплодной дорогой.

Бессмысленным казалось мне смывать один день только затем, чтобы вслед за этим смывать и другой.

От одной мысли об этом я чувствовала полнейшее изнеможение.