Кстати сказать, я работаю волонтером в больницах с четырнадцати лет. Там, где я вырос, для того, чтобы пройти обряд конфирмации в католической церкви, надо несколько сотен часов оттрубить на волонтерской работе. А пойти волонтером можно было только в больницу Лурдской Богоматери. Вот так и вышло, что я в четырнадцать лет занялся чисткой родильных палат. Никаких тебе резиновых перчаток. Все — голыми ручками. Выкидываешь послед. Отдираешь засохшую кровь с поддонов из нержавеющей стали. Можно представить, как мне это нравилось. И еще я вытирал пыль с полок в аптеке при госпитале. Еще пара лет, и я бы только мечтал о такой работе — «шведский стол» болеутоляющих препаратов, и все для меня одного, и никого нет поблизости, — но в четырнадцать лет это была скука смертная.

Я-то думал, что видел все в этой жизни.

И вот здесь и сейчас мама достает из сумки салфетку и приподнимает вялый пенис того мужика, держа его через салфетку. Он размером с большой палец руки, только палец без кости. Она приподнимает его и отпускает, чтобы он упал. Яйца того мужика лежат в волосатом паху между ног. Он извивается, пытаясь отодвинуться от нее, но не может.

Мы с ней стоим рядом с койкой, за задернутой занавеской, и я не мешаю ей делать то, что она сейчас делает. Моя работа — возить ее на машине из мотеля в больницу и из больницы в мотель. И еще — ждать. Я снова смотрю на часы.

Мужчина — весь красный. Кричит про мудацких демонов. Демоны осаждают его, хватают за все места. Он орет, просит помощи.

Мама убирает салфетку обратно в сумку. И вынимает английскую булавку.

Мужик кричит. Он кричит:

— Блядь. В пизду. На хуй. Ниггер. Пидор.